Смена длится уже восемнадцать часов, а впереди ещё шесть. За плечами — годы бесконечных вызовов, криков, крови. Руки помнят каждое движение, каждый шов, каждую попытку вернуть к жизни того, кого уже не вернуть. Усталость въелась в кости, стала частью дыхания. Завтра он уйдёт. Но сегодня — последняя смена. Двадцать четыре часа, чтобы передать всё, что знает, новому парню, который смотрит на мир ещё с надеждой в глазах.
Он объясняет без лишних слов: вот аптечка, вот где лежит кислородный баллон, вот как успокоить паникующего родственника. Говорит тихо, почти монотонно, но каждое слово — выстрадано. Новенький кивает, старается запомнить. Иногда в его взгляде мелькает что-то вроде недоумения: как можно так говорить о спасении жизней — устало, будто о погоде?
Машина мчится по ночному городу. Сирена воет, отбрасывая блики на мокрый асфальт. В салоне пахнет антисептиком и кофе. Он смотрит в окно, на проплывающие огни, и думает не о том, что осталось позади, а о том, как передать самое главное: чтобы тот, кто придет после, не сломался слишком быстро. Чтобы хоть на немного хватило его сил — и терпения.
Осталось три часа. Они возвращаются на базу. Молча пьют чай из пластиковых стаканчиков. "Запомни, — говорит он вдруг, не глядя на напарника. — Иногда самое важное — не техника, а просто быть рядом. Даже когда уже ничем не помочь". Новенький молчит. Возможно, понимает. Возможно, нет.
Смена заканчивается. Он сдает оборудование, подписывает бумаги. Рука сама выводит знакомые буквы в заявлении об увольнении. На прощание — короткое рукопожатие. "Удачи", — бросает он через плечо, уже выходя за дверь. Утро холодное, воздух свеж. Он не оборачивается. Впереди — тишина. И, может быть, наконец, сон.
